Рассказ Ярманка (посвящаю своей сестре Ирине Тимофеевой-Кондратенко)

     Просыпаюсь от неугомонного пронзительного чириканья воробьев под стрехой избы. Ставни уже открыты, а в доме светло и натоплено. В кути, так бабушка называет отгороженный печкой уголок для кухни, слышится негромкий говор бабушки и мамы, они что-то готовят на завтрак, в сковородке шкворчит картошечка и еще пахнет оладушками. Под одеялом тепло и уютно, а на душе радостно и спокойно. Вставать не хочется, но какое-то необъяснимое чувство томит меня. И вдруг счастливейшая мысль просветлила мой еще дремлющий разум – ЯРМАНКА. Сегодня воскресенье и бабушка обещала взять меня с собой на ярмарку. Тут же откидываю одеяло и бегу на кухоньку.

- Бабонька, мы пойдем на ярмарку? - спрашиваю я негромко, чтобы не разбудить младшую сестренку, а то ведь греха не оберешься, поднимет такой рев, будет проситься с нами.

- Смотри-тко и будить не надо, - отвечает бабушка с улыбкой, хитро прищурившись, - я уж думала так крепко спишь, что и тормошить тебя жалко.

- Нет, я давно проснулась, только притворялась, что сплю, - слукавила я.

- Ладно, давай завтракать, да и с Богом, - соглашается она.

Мама наливает нам в чашки чай из китайского термоса и я с переполнявшим меня восторгом и счастьем предстоящего события с аппетитом уплетаю картошку с луком и оладьи. Бабушка стройненькая и щупленькая кушает совсем мало. Мама поварчивает на нее из-за этого, говорит, что она ест как цыпленок, на что та отвечает ей:

- Старикам есть надо мало, да и сыта я, за то видишь шустра и вертка, на перегонки с Катюшкой могу бегать.

Мы начинаем одеваться, а это целый церемониал. Нужно одеться так, чтобы было и комфортно и тепло. До базара, словами бабушки, не ближний свет и все пешком.

- Катюшка, доставай катанки с печки, да одевай пока тепленьки, - увещевает она.

Мама одевает на меня белую заячью шубку, невиданную роскошь для деревни и купленную мне еще в Дудинке, шапочку и сверху заматывает шалью, продев ее концы под мышками, завязывает на спине в узелок. Бабушка же одевает свою кацавейку (так она зовет свой крытый плюшем тулупчик) на голову повязывает белый платочек, приспустив его на лоб, а уж поверх него теплую собачью шаль. Все, мы готовы к походу. Но, увы, наши хотя и не шумные осторожные сборы не прошли незамеченными, хотя я зорко следила за любыми движениями сестренки Иринки. И вот это кудрявое и взлохмаченное существо чмокнув сладко во сне, видимо уловив носиком ароматный запах оладьев, открыло глаза и в упор уставилось на меня, одетую с головы до ног и готовую уже шмыгнуть в сени. Соображала она на редкость для ее возраста молниеносно. Подскочив пружинкой на кровати, она во все горло заорала еще толком не понимая, что от нее пытались утаить:

- Ааааааа я тоже хочууууу с ними, мама одень меня, я пойду гулять, - вопила она.

Что-то внутри меня противно засосало в предчувствии окончания похода, ее истерические вопли могли и на самом деле препятствовать моему счастливому мероприятию. Надо было приступать, как сказали бы сейчас, к дипломатическим переговорам. Подскочив к ней и взяв за ручки, в то же время следя боковым зрением за бабушкой, чтобы не дай то Бог, она не ушла без меня, я принялась уговаривать сестру:

Ирочка, - ласково, как никогда говорила я, - Ты знаешь какой сильный мороз на улице, а ты еще маленькая, замерзнешь.

- Хочу с вами, - не снижая тембра голоса, вопила сестра, - с вааамииии, мааамааа.

Надо было переходить к более высоким доводам.

- А ты знаешь, что мы тебе купим? - я перешла на шёпот, округлила глаза и сделала загадочное лицо, - а если пойдешь с нами. то не купим.

Свою роль интриганки я видимо сыграла на все сто, потому что сестренка, осмыслив этот аргумент, замолчала и уставилась на меня.

- Мы купим тебе такую красивую коробочку лампасеек и еще подушечки, а внутри повидло, вкуууусно, ты будешь в тепле играть, смотреть в окошко и ждать нас, а мы по холодному снегу пойдем тебе за лампасейками, - убеждала я сестру таким елейным голосом, что куда там высшим чинам международных дипломатов. Но никакого увещевания, к моему большому сожалению, эти мои посулы не принесли. Тогда я перешла к самому большому козырю, против которого я и сама вряд ли бы смогла устоять. Склонившись к самому уху сестренки, еле сдерживая дыхание, зашептала.

- Пока мы ходим, я по дороге уговорю бабушку открыть нам ее сундук и мы пороемся в коробочке, а в ней…. , - я закатила глаза и замолчала. И это было все, противник мой был сломлен окончательно.

Сестра соскочила с кровати, подбежала к окошку и выглянула на улицу в оттаявший кругляшек замерзшего стекла. Все кругом было белым-бело, снег белыми шапками висел на штакетнике палисадника, на елке, растущей в нем, на крыше соседского дома была нахлобучена целая копна сползшего на бок снега.

Мама помахала нам рукой в сторону двери и одними губами прошептала: - Идите.

Мы с бабушкой быстро шмыгнули в сенцы и торопливо спустившись по крыльцу вышли за ворота. Тротуар был уже утоптан, дорога уезжена санями, ярмарка обещала быть сегодня большой. Проходя мимо дома по тротуару, я краем глаза покосилась на проталинку в окне, где был виден курносый носик моей сестренки и мне стало жалко ее, захотелось вернуться домой, уговорить маму отпустить ее с нами, но я конечно понимала, что она не одолеет такого большого расстояния до базара. Из-за окошка доносился еле слышный голосок:

- Лампасеек еще не забудьте купить.

Я помахала ей и, уцепившись за бабушкину руку, похрумкала валенками по тротуарчику, стараясь наступить на его край, где снег еще не был утоптан и издавал особый повизгивающий звук, раздававшийся в морозном воздухе какой-то неповторимой зимней мелодией. Хотелось петь, кричать и прыгать от радости переполнявшего меня счастья. Но ведь я уже была взрослая, если меня взяли на ярмарку значит я должна и вести себя по-взрослому. Но все же не удержавшись я несколько раз подпрыгнула, чуть не слетев с тротуара в сугроб.

По дороге нам попадались бабушкины знакомые, с которыми она останавливалась перекинуться несколькими словами, а если их беседа затягивалась, я тянула ее за руку и нетерпеливо ныла:

- Пойдееем, опоздаем.

Пройдя нашу Красную улицу, свернув на другую, которая шла под горку и идти стало намного легче, мы вышли в проулок. Издалека уже был слышен неясный гул большой деревенской ярмарки. И вот, наконец, перед нами распахнулись огромные, деревянные ворота Абанского базара. Мы вошли в них и сразу стали сами участниками этого большого воскресного торжища.

По бокам забора, ограждающего территорию базара, были сделаны небольшие загоны, застеленные сеном, и в них прыгали и визжали розовые поросята с забавными пятачками и завитыми крючками хвостиками. В других загонах стояли овцы, козы, лошади и коровы. И все это мычало, блеяло, визжало и сливалось с людским гомоном и криком торговцев. Заражаясь общей страстью покупателей, я стала уговаривать бабушку купить поросеночка:

- Вон того, самого маленького, я сама понесу его, - опережая бабушкин довод, что нам и нести то его не в чем, тараторила я и, перевесившись через загородку, за которой был желанный поросенок, пыталась дотянуться до него рукой и погладить по спинке.

Продавец улыбался, потом подхватил поросенка и поднес ко мне:

- Погладь, погладь, он еще маленький и продается только с мамой, - он подмигнул бабушке, понимая, что надо как-то выручать ее от назойливой внучки.

- Что Матрена Васильевна, решили внучке базар показать? – спросил он.

- Да вот хочу, чтобы она увидела, что такое ярманка, будет что вспомнить, - она улыбнулась.

Потом еще о чем-то поговорила с торговцем и его женой, но я уже не слышала их разговора, а смотрела на грозную и огромную мать моего поросеночка, все время что-то чавкающую и недовольно хрюкающую и поняла, что с этим розовым зверьком придется расстаться. К глазам начали подступать слезы, стало обидно, что мое желание оказалось невыполнимым.

Бабушка взяла меня за руку, и мы отправились к деревянным прилавкам, тянувшимся длинными рядами в центре базара. На прилавках лежали тушки куриц, гусей, мясо большими и маленькими кусками, баранки, сушки в общем тот товар, который ходок и может продаваться в это время года. Я попросила бабушку купить баранок на веревочке и уже скоро их связка висела на моей шее бусами. Бабушка повела меня к молочным прилавкам. Там на листах бумаги лежали кругляши замерзшего молока. Сверху они были покрыты белым налетом, выступивших при заморозке сливок, снизу кружок был более прозрачный и гладкий, а сверху белый и шероховатый с небольшой желтинкой. Бабушка поговорила для приличия с торговкой о чем-то своем и купила большой круг молока. Та, завернув его в бумагу протянула бабушке. Мне так захотелось попробовать каково на вкус это замерзшее молока, и я начала упрашивать бабушку дать мне откусить кусочек. Она поднесла к моим губам кругляш, я попыталась откусить от него, но зубы скользили по льду, а на белых заиндевевших сливках оставались только проскребенные моими зубёнками, две длинные полоски. Я посмаковала те крохи, которые мне достались, было похоже на мороженное, только не сладкое.

Мы еще походили по базару, но совсем недолго так как сибирский морозец чувствовался на щеках и носу, и бабушка боялась, чтобы я не замерзла.

Ярмарка уже казалась не такой шумной, люди начали расходиться и разъезжаться. Скрипели полозьями сани, выезжая за ворота, а сзади за ними бежали привязанные купленные или не проданные лошади и коровы.

Мы отправились в обратный путь. По дороге бабушка завела меня погреться чайком к своей знакомой. Они сидели и говорили о ярмарке и о чем-то своем, понятным лишь им вдвоем. Я прихлебывала из блюдечка чай и макала в него кусочек сахара, а потом высасывала из этого кусочка сладкую влагу и склонившись над блюдцем запивала чаем.

Отогревшись и приободрившись, мы решили все же зайти за лампасейками. Не знаю, как назывался магазин, но все в деревне называли его «Большое крыльцо» и когда говорилось: «В Большое крыльцо привезли то-то и то-то» все бежали именно в этот магазин. Да и чему было удивляться крыльцо у него и на самом деле было высокое. Этот магазин был наверно самым любимым у всех ребятишек Абана, в нем продавались самые вкусные конфеты. Если бы сейчас моей внучке показать эти слипшиеся в комочки конфеты, то она наверно смеялась бы над ними, но для нас советских ребятишек, не избалованных нынешним изобилием, это было вкусно и неповторимо. Я выбрала красивую железную баночку с лампасейками, на которой были изображены рыжая лиса и серый волк, выпросила еще помадку, длинных конфет - сосулек и из картонной коробки продавщица положила в бумажный кулёк несколько слипшихся кусочков подушечек. День для меня удался, я была счастлива во всем. Столько богатства мы сегодня несем домой. Про поросенка я уже почти не вспоминала.

Путь домой всегда короче да еще такой, когда ты несешь в платочке груз бесценный свой ( так я напишу в своей детской «Сказке на ночь», видимо это тогда еще отложилось в моей голове).Вот мы и на своей родной улице широкой и просторной , по которой и летом и зимой проезжали большие лесовозы с толстенными стволами таежных кедров и сосен, закрепленных на них мощными цепями. Натужно идут машины, страшно смотреть на их груз и представить страшно, что если эти цепи не выдержат, тогда беда тому, кто окажется на их пути. Но не было ни одного случая аварии, видно добросовестно работали наши сцепщики-зацепщики.

Вот и наш дом, из трубы идет прямым столбиком дым прямо в небо, это к морозу, как говорила бабушка. В замерзшем окошке никого не видно, сестренка устала ждать и сейчас наверно играет со своим пластмассовым мишкой на стульчике у печки. Мы поднимаемся на крыльцо, отряхиваем веником снег с валенок и заходим в дом.

Иринка, отбросив в сторону игрушки, бежит к нам, обхватывает меня своими ручонками и прижимает свою лохматую большелобую головенку к моей груди.

Соскучившись, она забывает и о лампасейках, и о сундуке, она рада нашему приходу, начинает бегать и прыгать по комнате тралялякая лишь ей понятную песенку.

Раздевшись, проходим на кухоньку и начинаем доставать наше богатство из сумки. Сестренка, задрав головенку и уперев подборок в край стола, выше она еще не доросла, внимательно следит за нами.

Прежде чем положить молоко для оттайки в чашку, я даю ей грызануть кусок замерзшего кругляша, это не вызвало у нее особого восторга, за то кульки с конфетами заставили ее рот растянуться в улыбке. Коробка же с лампасейками стала для нее настоящим чудом. Она тыкала в нее пальчиком и говорила : « Это - лиса, это – волк».

Вечером мы пили чай с баранками и конфетами, мама с бабушкой говорили о ярмарке, кого из знакомых видели и какие сейчас на все цены.

Приехал с работы отец, он работал трактористом в МТС, в работе был всегда безотказным. Вот и сегодня, в воскресенье его вызвали что-то чинить. Зашел с улицы усталый, но как всегда улыбающийся. Мы с Иринкой бежали к нему на перегонки и он, подхватив нас на руки, по очереди целовал в щеки.

- Катюшка, понравилась тебе ярмарка? - повернувшись от умывальника с намыленным лицом поинтересовался он.

И я взахлеб начала рассказывать ему про все, что видела и про поросенка, такого крохотного и миленького.

-  Вот построим сарайчик весной и купим целых двух поросят, - пообещал он, - Так что не горюй Катюшка. И он исполнил это обещание, построил сарайчик и жили в нем два поросенка Борька и Васька.

Темнеет зимой быстро, и как я помню свет тогда в деревне отключали в 12 часов, так что хочешь не хочешь, а режим соблюдался четко. Но были еще керосиновые лампы со вставными стеклянными колпаками и с ними казалось светло и уютно. Но мы, намотавшись за день, засыпали быстро и рано.

Сестренка крепко спала, запихнув под подушку ручки в которых была крепко зажата бесценная баночка с леденцовым монпансье. Она улыбалась во сне, что ей снилось мне того не знать, сладкий сон в полон волшебный взял ее кровать, может там в далеком мире детских милых грез ей сладкий ягодный букетик добрый гном принес.

Я смотрела не нее и дороже, милее, любимее и ближе по крови этого маленького человечка не было в целом мире никого. Ротик ее был приоткрыт и из краешка его вытекала сладкая липкая слюнка – остаток растаявшей за щекой лампасейки.